СЕЛЬСКАЯ ПАСТОРАЛЬ

Смешные и интересные истории, стихи, юмор, истории.

СЕЛЬСКАЯ ПАСТОРАЛЬ

Сообщение смотрящий » Сб сен 24, 2011 7:20 am

Сосед

У меня сосед по даче
Коноплёю каждый год
В телогрейке от Версаче
Засевает огород.
А когда восходит нива,
И сосед при барыше,
И становится игриво
У народа на душе.
…………………………
Но когда он на делянке
Культивировал гибрид,
Вдруг товарищи с Лубянки
Ночью сделали визит.
Говорила дурню мама:
«Не гоняйся за рублём!»…
От Юдашкина пижама
Полосатая на нём.
***************************

Из творчества Варфоломея Экстазова-2


Поэт Экстазов выглянул в окошко
И обнаружил: осень наступила –
С берёзы жёлтый лист упал на кошку
И нацепил галоши дед Гаврила.

Решил Экстазов: «Напишу поэму
Я для журнала «Вестник свекловода».
«В деревне осень» - это ли не тема,
Простая и понятная народу.

И вот в десятом номере журнала
Поэт Экстазов публикует ЭТО:
«Октябрь. Пора унылая настала,
Народ из свёклы гонит «амаретто».

Осыпалась с деревьев кукуруза,
В полях колхозных выкопали сливу,
Лишь на кустах подмёрзшие арбузы
Всю ночь звенят о чём-то сиротливо.

Не погуляешь с бабами до ночи -
Озябший организм стремится к печке,
Коровы эмигрировали в Сочи,
И в спячку впали куры и овечки.

А дед Гаврила, натянув кальсоны,
Кряхтя, плетётся утром на рыбалку
И там, на грудь принявши самогона,
Он ловит на опарыша русалку.

Его жена, в фуфайке и картузе,
Под дождь подставив старое корыто,
Мечтает, что лежит она в джакузи,
С рыбалки поджидая Бреда Питта.

А Сигизмунд, колхозный председатель,
«Кровавой Мэри» выкушав изрядно,
Ругает (да простит меня читатель!)
Прогноз погоды - матерно, но складно.

И чтоб спасти колхозников от сплина,
Не дать им меланхолии предаться,
В сельпо «Виагру» (чудо-витамины!)
Им завезли, чтоб было чем заняться…

… Октябрь. Дожди. Без устали пейзане
Из свёклы гонят виски и текилу.
На берегу реки в густом бурьяне
Храпит уставший дедушка Гаврила…»
***************************************
Куда сходить в райцентре человеку


Куда сходить в райцентре человеку
Чтоб тело отдохнуло и душа
Нет даже бани, лишь библиотека
И больше заведений - ни шиша!

И он идёт туда, расправив брови
А мысли вперемешку с матерком
Махнув поллитру белой на здоровье
И закусив колбаской с чесноком

И нету лучезарнее моменту
Когда у входа вверх подняв глаза
Прочтет герой наш лозунг президента
О книге! Благодарная слеза

Подступит к горлу, чтоб как есть пролиться
Потом сопрёт дыхание в зобу
от счастья… он не будет материться
Видал бы раньше книги те в гробу

Но слава богу, человек нашёлся
Значенье книги взял и разжевал
Доходчиво, что наш герой повёлся
И классиков марксизма прочитал

В библиотеке было их в достатке
А современных книжек – ни одной
В райцентре том, который год ребятки,
Не умирая, здравствует застой.

И я там был… и фотоаппаратом
Картину эту прошлого отснял
Там встретился с читателем поддатым
И с ним минут пятнадцать проболтал
****************************************
Вчера в село приехал музыкант

Вчера в село приехал музыкант,
И девки про меня совсем забыли.
Он важный общепризнанный талант,
Я гармонист с веснушками на рыле.

Ему приём почти как королю,
Концерт даёт, я сяду в мезонине,
А до концерта струны подпилю,
Проверим-ка, какой он Паганини.
………………………………………..
Ещё загнул ему в машине клапана
И тормоза пообрывал все, на @ер.
Но я не злой, свободный, не женат,
Хочу взглянуть, какой он там Шумахер.
………………………………………………..
А к нам приехал лектор на завод,
и весь обед про Моцарта гундосил.
Накапал яду я ему в компот,
проверим-ка какой он Моцарт!
********************************
ДЕРЕВЕНСКИЕ СТРАДАНИЯ


Нет, вы видали? Говорю ж: «Устала!»,
А он не слышит типа – так и прёт!
Уже залез ко мне под одеяло –
Хоть валенки бы скинул! Идиот!

И прямо в утеплённых рукавицах
«Прелюдию» пытается начать!
Хоть я давно, конечно, не девица,
Но надо же и совесть, братцы, знать!

Не смей своей царапаться щетиной!
А ватник, что мазутом весь пропах,
Воспитанный джентльмен (не ты, скотина!)
Оставил бы, естественно, в сенях!

Нет! С кем ваще приходится общаться?!
Со рта табачный вечно перегар,
Запас словарный, как у папуаса,
И чёрти чем шмонит от шаровар,

И про зарплату говорить – лишь слёзы,
И в мысль в башке одна: «Сегодня дашь?»…
Чаво? Серьёзно? Как стекло тверёзый?
Ну, раздевайся! Сделаю массаж!
…………………………………….
Твоя косынка - от неё навозом
несёт так густо (слышно за версту).
Я первый раз пришёл к тебе тверёзый
и в первый раз, пожалуй, не смогу.
Я прямо в утеплённых рукавицах
и в ватнике, в том, что не снял в сенях
сбегу к друзьям - хочу скорей напиться
и разрыдаться где-то в тополях.
Не будет больше никаких прелюдий,
И с глаз моих упала пелена
И больше нет любви и нет иллюзий
И мысль в башке одна: "Пошло всё на...!"
……………………………………………………….
Да нет! Я вымытый и бритый!
И пахнет по-французски пиджачок!
Наполовину я уже раздетый...
Простой себе, но хитрый мужичок.

Анюту я меняю на Наташу,
Которой я понравлюсь на века…
Но муж, застанет,
скажет: «Мать же вашу!
Нельзя уйти всего на полденька!»
*********************************
Наша деревенька

В деревне нашей жить-отрада.
В пруду-чистейшая вода.
А как гудят у нас цикады!
Почти совсем как поезда.

Какие карпы и селёдка!
Какой репей, какой лопух!
Хотя в сельпо торгуют водкой,
никто почти что не опух.

Какие бройлерные куры
пасутся утром у реки!
Сосредоточие гламура
коровы, овцы и быки.

И, чтоб не показалось мало,
я сообщить почту за честь,
что я почти что всё наврала.
Но приезжайте! Водка-есть!
………………………………
Пока копила этих... денег,
Поперли рельсы до села.
Я заведу электровеник,
Полгода лёту - все дела.

О, красота красот красивых!
Люблю я вашие места,
То взмоет в небо мерин сивый,
То рыбы выпорхнут с куста.

Какие тени на плетени!
Какая чудная ботва!
Есть соцпакет и бюллетени,
В чём я почти не сомнева...

Густы ль овсы на огороде?
Козлов гламурных есть падёж?
Да я и выехала вроде,
Но ты же всё опять наврёшь.
……………………………………………
Когда отквакают вороны,
Пройдут снега, пройдут дожди,
Как путассу пойдёт в бутоны,
Так у сельпо меня и жди.

Мы сядем водку пить в капусте
(А без пивка её никак),
И расцветём и корни пустим -
И ты, и я, и твой собак.
…………………………………………….
Везу картошки к вашей водке,
И огурцов и шпротов рать,
Поскольку голод-то не тетка,
И надо непременно жрать.
Я еду к вам! Везу селедки
Колбаски, сыра и икру.
Хочу немедля вашей водки!
Про остальное, ясно, вру.
……………………………….
В селе у нас два драмтеатра,
Пять киностудий, хлев и цирк!
На речке ловится ондатра -
Для шапки - жесткошерстный шик!

Село пронзили магистрали,
Под ним гремит день-ночь метро,
А там, где тают в небе дали,
Огнями встал аэропорт.

В лесах полно слонов и дичи,
Священных свинок и коров,
Золоторунных больше тыщи -
Приспичило - шашлык готов.

А в супермаркетах навалом
Мартини, виски и вина -
Всё, чтоб вы, городские, знали:
Не только водка здесь одна.

Сказать по правде, - есть бутылка...
У председателя, пардон...
Да, всё брехня!.. Живем, - как в ссылке...
Но гоним классный самогон!!!
………………………………………….
Глядели давеча в биноколь.
Везёт же людям! Беспредел.
А здесь на шапки только соболь.
На шубы тоже... Надоел!

Кружок вязания на спицах,
Да виртуального кунг-фу,
А самогон нам только снится.
Вот так всегда на Марсе… тьфу!
……………………………………
Прошу пардона, что наврала,
всех обманула там и тут,
и Happy End у вас украла…
Но это ведь не Голливуд!
********************************
Тля

Прикупил, скопив деньжат,
Дачку возле речки Вятки
И, конечно, под салат
Я отвёл четыре грядки.
Только весь мой урожай
Тля поела с аппетитом.
Хоть по новой всё сажай,
Впору плакать от обиды.
Но, эксперимента для,
Я засеял пол участка.
И опять всё съела тля –
Я расстроился ужасно.
Засадил тогда со зла
Я салатом все шесть соток.
Тля опять всё сожрала
И не подавилась что-то.

Но теперь участок свой,
По секрету от милиции,
Я засею коноплёй,
Пусть хоть тля повеселится.
…………………………………….
Ты зря так сразу коноплёй -
Пойдёт башка от смеха кругом.
Поиздевался бы над тлёй -
Пусть плачет: засевай всё луком!
**********************************
Деревенский феминизм


Пахал я в поле, хмур и грустен,
копил прилежно трудодни.
И подкатил вчера к Марусе,
мол, на меня, душа, взгляни.

Мол, вот, припёр тебе ромашек,
помыт, надушен и тверёз.
А коль милы цветы ненаши,
могу достать голландских роз.

А может, хочешь, чтоб тюльпанов
нарвал, ограбив Ильича?
Что ты, Маруся, смотришь странно,
ко мне не слишком горяча?

Она мне тут и отвечает,
поджав накрашену губу:
мол, Вася, с этими речами
не лез бы ты в мою судьбу.

Мол, я тебя, поганца, знаю -
на сеновал запрёшь опять
и там, как борзая борзая,
на мне враз примешься скакать...

Пока ты брызнешь два-три раза,
я только-только распалюсь.
Потом уснёшь себе, зараза,
а я не сплю, лежу и злюсь.

Прислали нынче из района
подшивку "Космывполетам",
и знаю я теперь, гулёны,
как вас расставить по местам!

Мы тоже, чай, не дики люди.
Предупреждаю, как врага, -
чтоб впредь не вздумал без прелюдий
ты сексуально домогать!

Что, Вася, вылупил глазищи?
Тебе давать мне не резон,
пока на теле не отыщешь
моих еротогенных зон!

Сама я их пока не помню...
А ну, не делай так лицо!
Ужо, сошлют в каменоломни
шосвинистических самцов!

Ну, угостила шоколадом,
науку в массы понесла...
Я, от Маруси пятясь задом,
прошёл, наверно, полсела.

Потом очухался маленько,
скурил последнюю махру,
решил идти с визитом к Женьке -
она читает только "Труд".
…………………………………….
У Маруси любовь запылала
В ее черных бедовых очах:
Заманила меня к сеновалу
И устроила ночь при свечах...
………………………………………….
Эта ночка на славу тогда удалась!
Сеновал безуспешно гася,
Вся деревня к колодцу набегалась всласть...
Нам с Марусей - что пиво с гуся!
………………………………………………………
С бабьём теперь одно расстройство!
Лежи, стони - какой тут труд?
Пыхтеть-то мне. Но ты не бойся -
Гусары денег не берут!
……………………………………..
А Женька, отложив газету,
мне, усмехнувшись, говорит:
- Пойду, коль денег дашь ЗА ЭТО,
за всякий ТРУД должны платить!
*************************************
ДЕРЕВЕНСКИЙ БИЗНЕСМЕН


Я в деревне "новый русский",
У жены моей, Маруськи,
В хате чисто и уют,
Денег куры не клюют.
Проверял я сам, в натуре!
Что ей деньги, куре-дуре?
Петуха бы ей подать,
Мне ж с деньгами благодать.
Нет числа моим удачам:
Развожу навоз по дачам,
Крою крыши и коров.
Так что бизнес - будь здоров!
В телогрейке своей красной,
Типа, выгляжу прекрасно
И достиг больших высот -
Есть не «Мерс», а К-700.
Даже для прикола чисто
«Мерс» тут сроду не промчится,
Ведь на нашенском шоссе
Шасси «Мерса» сдохнут все.
Я имею ферму-фирму,
Секретаршу - бабку Ирму.
Труд различный ей знаком,
Может справиться с быком.
Средство связи взял с получки,
Этим проводом при случке
Тёлок связываю я,
Чтоб не шли от бугая.
От такой работы мощной
Оттянуться тоже можно,
С этим случай был один,
Что добавил мне седин.
Был со мной братан Георгий,
Он любитель всяких оргий,
Как всегда навеселе -
Первый бабник на селе.
Чтоб кутёж был крут и ярок,
Взяли на ночь двух доярок,
Водки, банку огурцов -
Ведь банкет, в конце концов!
Посему забили Стрелку,
Надо ж мяса на тарелку.
Хороша была овца,
К ней не водки б, а винца!
Только мы закрылись в бане,
В двери кто-то барабанит,
Я открыл - стоит жена,
Ломом вооружена.
Машка - баба ломовая,
С нею справился едва я.
От неё ведь, вот же прыть,
Тайн коммерческих не скрыть.
Наезжает рэкет часто,
Прям с утра уже стучатся,
Матюгаясь и дрожа,
Два известных алкаша.
Отвратительные лица!
- Дай, - орут, - опохмелиться,
А не то, ядрена вошь,
Ты последний день живешь!
У меня от них есть крыша -
Самогонщик дядя Гриша.
Пью с ним часто тет-а-тет,
Он в селе - авторитет!
Несмотря на все проблемы,
Рынок строим на селе мы.
Закусивши удила
Будем жить, что за дела!
*****************************
Банкет нового русского фермера

У самовара я и моя харя,
Что отражается в серебряных боках.
Позвал сегодня в гости полсела я,
Но потерпел совсем позорный крах!

А на столе - печенье и конфеты,
И клумбой - торт невиданной красы,
Зато здесь ни одной бутылки нету,
Но много фруктов, сыра, колбасы.

Такое б изобилие пленило
Видавших виды офисных друзей.
Но поменял я шило на кус мыла,
А кабинет - на ширь пустых полей.

Завёл коровок, свинок и лошадок,
Чтоб всё родное было на столе,
Но ёжусь, когда мимо тёток-бабок
И мужиков иду в моём селе:

- И чё им надо... чё сюда припёрлись?
Ишь, понаехали... - И я решил тогда,
Что подружусь со всеми, познакомлюсь:
- На день рожденья жду вас, господа!

Но "господа" такого не слыхали
И, высморкавшись, молвил старый дед:
- Ну, если самогонки нам поставишь,
Все, как один, придём на твой банкет!

Тебе споём мы, спляшем, подерёмся,
Чтобы халяву эту оправдать.
Не хочешь - меж собою разберёмся,
И без тебя умеем "погулять"!

- Да завязал я, люди, пощадите...
Уже давно ни грамма я не пью!
- Такое вы другому расскажите.
Не пьёт он, как же, - "фермер", - мать твою!

Вот и сижу я за столом накрытым
И чтоб не только комаров гонять,
Полез я в холодильник за поллитрой:
Коль юбилей, блин, надо отмечать!
******************************************

ДЕДА ТЫ ПОНАПРАСНУ НЕ ЗЛИ…

Дачная Притча о нескольких лицах,
которая стала (верняк!) во языцех...


Это было в то самое время,
Когда где-то под сорок жара
Била дачников в самое темя
Цельный день и всю ночь до утра.
Тёплый вечер, на небе ни тучки.
Дед с панамкою на голове.
Рядом с дедом построены внучки -
Аккуратно, колонной по две.
К лесу жаркое солнышко жмётся,
Кротко слушают девочки предка…
Вдруг по дачной дороге несётся
(пыль столбом) разбитная соседка!
Не сумев совладать с тормозами,
Налетает соседка на кошку,
И орёт с ВОТ ТАКИМИ глазами -
«А не надо ль, сосед, Вам картошку!»
Мы поделим её, молодую,
Магазинной дешевле в ДВА раза!
(Тут, читатели, я негодую,
Совратила ведь Деда, зараза!)
Дед прижимистый был, скопидОмок,
Кажный грошик сберечь норовящий.
Оснастив руки парой котомок,
За соседкой, картошкой манящей,
Он пошёл, как привязанный, следом…
Но, как прибыл на место делёжки,
(тут, читатель, любуюсь я Дедом!)
Недостачу заметил картошки.
Без весов. Сходу. Глазом-алмазом.
С продавцами ж «Газель» испарилась,
Баба в крик, дело ясное, сразу.
До утра бы она материлась,
Кабы не было рядышком Деда,
Мускулистого, аки Сталлоне.
Моментально по свежему следу
Дед с Соседкой пустился в погоню.
Но пускаться пешком было жарко,
Потому на просёлочном тракте
Лихо Дед изловил иномарку,
Проявив свой суровый характер.
Но водила (очкарик плюгавый),
Не хотел, гад, давать по газам,
Как «просил» его Дедушка бравый,
Норовил врезать по тормозам.
Словно канула в воду Газелька,
Криминальных наполнена лиц.
Только видел её кто-то мельком…

Прикупив три десятка яиц,
Сдвинув брови кустистые хмуро,
Дед с соседкой пустился обратно,
Обнимая её за фигуру.
Та молчала, ей было приятно.
По жаре, без попутного ветра,
И раздевшись почти до трусов,
Предстояло им два километра
Одолеть (это ж сколько часов?!)
НО! Сверкнула улыбкой удача!
Заприметил наш Дед поворот,
То есть «съездик» в соседние дачи,
И скомандовал бабе – «Вперёд!
Вдруг свернули туда лиходеи,
Чтобы втюхать кому-то картох?!»
Обалдев, от подобной идеи,
Баба только промолвила – «Ох!»
А потом, уж как в съездик свернула,
Баба громко промолвила – «Ах…х…»
Потому как мгновенно наткнулась
На жульё, что в теньке, без рубах,
У Газельки своей отдыхало…
Никогда ещё это жульё
Слов таких об себе не слыхало.
Мощно выпятив ПУЗО своё,
Тут и Дед появился на сцене,
Всё жульё погрузив в ПУЗА ТЕНЬ,
И как гаркнет - «А НУ НА КОЛЕНИ!!!
И ПРОЩЕНЬЕ ПРОСИТЬ! БИТЬ ВАС ЛЕНЬ!»
Внешне Дед был мужчина серьёзный,
Кабы бороду Деду, кафтан
Ну, ей богу, сам царь Иван Грозный,
Без кафтана ж, ну чисто братан.

Бабки отдали все, даже с гаком,
И в Газельке домой отвезли.
Вот какой наш Дедуля, однако,
Деда ты понапрасну не зли!
**********************************
В ДЕРЕВЕНЬКЕ ПОГАНКИНО


В деревеньке с названием Поганкино
Жить остались две бабки да дед.
Тимофей. Вот однажды по-пьянке он
Захотел им устроить концерт…

Пропадают без пищи духовной там –
Двадцать лет, как не возят кино…
И сидят горемыки по комнатам
Без культурного росту давно.

Вот достал он гармошку трёхрядную,
Нацепил свой любимый картуз
И запел про свою ненаглядную,
На прогон, вызывая бабусь.

Фёкла Маньке прошамкала: «Глянько-ся!
Тимофей-то совсем охренел!
То ль влюбился чёрт старый поганьковский,
То ли чё-то несвежее съел!»

Бабка Маша была очень мудрая,
Проглядела, что Тимка чудит,
И сказала: «Не зря, видно, утром я
Чую – сердце забилось в груди!

Точно. Втюрился! Глянь – подмигнул он мне!»
«А с чего ты взяла, что тебе?»
«А кому же ишшо? Во загнула! Ну,
Не тебе же, беззубой карге?»

Слово за слово, бабки поспорили –
Чуть до драки у них не дошло!
Только быстренько их успокоило
Происшествие с дедом одно:

Тимофей, он гармошку-то – в сторону,
Да, вприсядку пустился... Лихач!
Только тут приключилась история –
В поясницу вступило, хоть плачь!

Похромали по хатам болезные,
Отдыхать от духовных трудов –
Рост культурный, он всё же полезнее
В меру, вОвремя и без понтов…
…………………………………….
Показатель культуры упал уже
На селе у дремучих болот.
И народ некультурный, не зря же,
Всё в округе «поганкой» зовёт.

Только дед Тимофей – старожитель,
Он романтик и вечный поэт.
Сам с народу, артист и воитель
Балаганов из прожитых лет.

Тимофей пригласил на свиданку
Сразу всех молодух, кого знал
Две недели кадриль и лезгинку
(вот спасибо «виагре!»), Тимоха плясал.
********************************
Блаженный ангел


В церквушке старой мыши шебуршат
И шепчутся иконы… Спит деревня.
Здесь ангел поутру пасет гусят,
Рыбачит иногда под крики певня.

Ему здесь так уютно и тепло –
Он в каждом доме друг и гость желанный.
Когда-то он, поранивший крыло,
Свалился с неба. Что иные страны?

Там сытно и спокойно – спору нет,
И, кажется, проблем не знают люди…
Но если повстречаешь здесь рассвет
Хотя бы раз… Тоски уже не будет.

Поймешь, что, слава богу, жизнь течет
Как сотни лет назад – неторопливо,
На дудочке играет местный черт
Какие-то протяжные мотивы,

Они неспешно с ангелом вдвоем
Ведут ежевечерние беседы,
Молчат порою – каждый о своем,
Пролистывая старые газеты…

А утром все сначала – крик гусей,
И плеск реки, и рыб пугливых стаи…
Блаженный ангел ловит карасей,
Он может быть счастливым не летая.
************************************
Толстый дрын


Ванька, по пьяни, «подводником» стал
В сельский колодец случайно упал
Хлопец барахтался, помощи звал
Хлебнувши воды, громко матом орал

К люку народ подходить опасался
Бабы в дереве – народ, ведь, дурной
И ночевать он, там, так и остался
Слухи пошли – «Там живёт Водяной»

Он выбрался утром – взял толстый кол
И прогуляться в деревню пошёл
Лихо с бревном, забавляясь детина
От той деревушки оставил руины

Вот такова, блин, «Соседская месть»
Русский крестьянин с дубъём – Это жесть
В городе, что там? – В суд подадут?
А на селе, сразу в «Репу» дадут.

Ту деревушку, быстро отстроят
В знак примирения, пьянку устроят
Когда ж перепьются все, непременно,
В руках у кого-то вновь будет полено.
**********************************
Литр водки в огороде.


Апрель вступил в свои права, что неизменно с каждым годом,
В меня летят жены слова: "пора б заняться огородом".
В процессе пилки невзначай, заводит речь о литре водки:
"Зарыла осенью. Вскопай". А что мне те четыре сотки,
Коль стимул есть? Вонзаю вилы в земную твердь. В надеждах весь:
Не растеряю в недрах силы. Раз-два, раз-два. Чего-то есть.
Гребу руками оголтело, консервной банки остов там.
Мысль об ином терзает тело, а попадается лишь хлам.
Сосед кричит из-за забора: мол, ты сдурел или чего?
Всё рассказал. Без уговора дыханье тяжкое его,
Уже с лопатой за спиной. (На дормовщинку падок, жук)
Как камикадзе рвётся в бой, нашёл, наверно, слышу звук -
Трубы кусок. В душе облом, но финиш, вон, не за горами.
Земли последний вынут ком, немая сцена между нами.
Простился я с весенним солнцем и с мыслью, что нет дураков.
Закат рассыпался багрянцем в полоске рванных облаков.
А водка где? - Весьма печально. Сосед расправил мне сутулость
И на кулак его нечаяно лицо моё, впотьмах, наткнулось.
Да, на плечах башка баранья. (Ругнуться б впору непристойно)
За что ниспосланы страданья? - Вопрос терзает сердце больно,
Как в зад, вонзившееся шило. Домой вернулся злее зверя.
Жена с улыбкой: "пошутила, сегодня ж ПЕРВОЕ АПРЕЛЯ!"
Аватара пользователя
смотрящий
 
Сообщения: 873
Зарегистрирован: Пн янв 17, 2011 2:36 pm
Репутация: 14
Добавить очко репутацииУбрать очко репутации

Re: СЕЛЬСКАЯ ПАСТОРАЛЬ

Сообщение смотрящий » Вс сен 25, 2011 9:26 am

О СЕЛЬСКОМ БЫТЕ БЕЗ ПРИКРАС

Колхозники с превеликим трудом раздобыли несколько листов фанеры и обсуждают, как ее употребить.
- Починим коровник, - предлагает один.
- Построим склад для картошки, - предлагает другой.
Слово берет старый дед:
- Давайте сделаем из ентой фанеры ероплан и улетим на ем к едрене фене!

На повестке дня колхозного партсобрания два вопроса:
1. строительство сарая
2. строительство коммунизма.
Ввиду отсутствия досок сразу перешли ко второму вопросу.

На колхозном собрании, посвященному соревнованию с Америкой, берет слово дед:
- Догнать-то можно, отчего-ж не догнать, а вот перегонять ни к чему:
видать будет заплаты на жопе!
***************************************************
Деревня - колыбель Русской цивилизации

Русская цивилизация сложилась в определенных природных и климатических условиях. Колыбелью русской цивилизации, ее матрицей (матрица - мать, матица – главная балка в доме, опора конструкции), которая на протяжении веков постоянно воспроизводит русский национальный тип характера - является именно деревня.

Деревня как зерно русской цивилизации необычайно гармонично встроена в мироздание. Она демонстрирует необычайную устойчивость, несмотря на все природные и социальные катаклизмы. Фактически, деревенский уклад жизни, его основные материальные элементы не менялись на протяжении столетий. Консерватизм деревни, приверженность традиционным ценностям всегда раздражала революционеров и реформаторов, но обеспечивало выживание народу.

Жизнь на земле проста и понятна, она напрямую связана с результатами труда. Человек постоянно находится в общении с Богом, природой, живет в естественном дневном и годовом ритме. Культура твориться человеком, как ритуал общения с Творцом. (Культура – культ Ра, бога солнца. В христианские времена - культ Бога Отца. Без культа Бога культура рождает чудовищ, чему мы все сегодня свидетели). Русский мир - крестьянский мир. Крестьянин – христианин. Через культуру человек от рождения до гробовой доски взаимодействует с природой. Все в деревенской культуре, каждый ее элемент имеет сакральный смысл общения с Творцом, обеспечивает гармоничное существование именно на данной земле, в данной природной зоне. Поэтому культуры всех народов столь разнообразны.

Высокоурбанизированные (живущие преимущественно в городах) народы быстро теряют свою самобытность и попадают в зависимость от совершенно мифических ценностей: виртуальных электронных денег, сочиненной под воздействием человеческих страстей и пороков культуры. Их жизненный ритм сбивается. Ночь превращается в день и наоборот. Быстротечные переносы во времени и пространстве на современных средствах транспорта дают иллюзию свободы…

“Нация сочиняется на земле, а в городах она сожигается. Крупные города русскому человеку противопоказаны… Только земля, воля и изба посреди своего польца служит опорой нации, крепит род его, память, культуру жизни во всем многообразии”. (В.Личутин).

Пока жива деревня - жив русский дух, Россия непобедима. Капитализм, а вслед за ним и социализм, заложил утилитарное, чисто потребительское отношение к деревне, как к сфере производства сельхозпродукта и только. Как вторичного, ущербного по отношению к городу жизненному пространству.

Но деревня - это не только населенный пункт. Это прежде всего образ жизни русского человека, определенный уклад всех культурных, общественных и экономических отношений. Известный экономист 20-х годов Чаянов очень точно уловил отличие деревенской русской цивилизации от прагматической и протестантской по своему духу городской: “В основе крестьянской культуры лежит другой принцип выгодности, чем в технологической цивилизации, другая оценка выгодности хозяйства. Под “выгодностью” подразумевалось сохранение того уклада жизни, который был не средством для достижения большего благополучия, а сам являлся целью.

“Выгодность” крестьянского хозяйства определялась его связью с природой, с крестьянской религией, с крестьянским искусством, с крестьянской этикой, а не только полученным урожаем”.

Вот оно ключевое понятие, которое до сих пор не могут усвоить выросшие на политэкономике социализма руководители! Не производство сельхозпродукта должно являться главной точкой приложения сил для возрождения деревни, а восстановление традиционного, сложившегося веками, уклада жизни русского человека. Именно уклад является первичной ценностью. А вот когда он восстановится, тогда и о производстве можно будет забыть. Возрожденная духовно деревня сделает все сама.

Речь не о лаптях и квасе, хотя и о них тоже. Техника не отрицает традицию, традиция не отрицает развитие техники. Речь идет о возрождении именно духовных традиций отношения человека с землей, с окружающей природой, с общиной, с другим человеком.

В мирное время, без войны, русские отступают сегодня со своей деревенской прародины в развращенные цивилизацией города. Прямо на глазах деревенская Атлантида погружается где-то быстрее, где-то медленнее в небытие. Есть в этом процессе много трагичного, но много и справедливого. Справедливого по законам духовного возмездия. В Православии – закона воздаяния. За грехи предков отвечают потомки. Но, чтобы грех не умножился и прервался, потомки должны приложить все силы и зажить чистой жизнью.

Земля устала носить на себе это нерадивое племя, терзающее ее пьяными плугами и бездумной мелиорацией, вырубающее леса и поганящее отбросами своей деятельности реки и озера. Земля сбрасывает его со своего тела, Господь не дает продолжение рода. Пустующие пашни и сенокосы зарастают ольхой – зеленым врачующим пластырем. Земля ждет настоящего хозяина, чтобы возродиться к новой жизни.

Сегодня в деревне происходит два процесса, двигающихся на встречу друг другу. К логическому концу, через вымирание, подошел жизненный цикл деревенского люмпена. В страшных пьяных муках, не оставляя годного к воспроизводству потомства, уходят в небытие наследники тех, кто нарушив все человеческие и высшие законы позарился восемьдесят лет назад на чужое добро, поднял руку на брата своего, поругал святыни. Ему навстречу идет процесс возрождения традиционного деревенского уклада через людей покаявшихся в содеянных своими предками грехах, через тех, кто каждый день словом и делом связывает разорванную нить времен, возрождает традиции.

Мы, русские люди, кто-то раньше, кто-то позже, вышли из деревни. Кто-то, прельстившись городским благополучием, кто-то, чтобы избежать репрессий, кто-то чтобы дать детям образование. А значит и ответственность за возрождение деревни, лежит на всех нас. Кто чем может, в ком жив русский и христианский дух, должен, обязан, остановить сатанинское колесо деревенской разрухи, уничтожающее русское пространство, пожирающее у нации будущее.

Возрождение деревни – и есть возрождение России. Православие и деревня – передовые рубежи обороны за русскую самобытность. Возродим деревню – возродим корень, питающий дух и тело нации.

Суровый крестьянский дед с окладистой бородой смотрит на меня с фотографии - мой прадед Михаил. Его дети тоже оставили землю когда-то в поисках лучшей доли… Время возвращаться на круги своя.

Д. Подушков
*************************************************************
ДОМ В ДЕРЕВНЕ

I

О доме в деревне я мечтал много лет. Читал объявления в газетах, расспрашивал знакомых, ездил по Тверской, Владимирской и Рязанской областям, забирался в отдаленные уголки — но нигде мне не везло. Хорошие избы, особенно в красивых местах, по берегам озер и рек, были раскуплены горожанами. Самые оборотистые приобретали не по одной, а сразу по нескольку и потом втридорога продавали их под дачи. Мне же хотелось жить в деревне, а не в дачном поселке. Да и денег у меня столько не было. Тогда, отчаявшись найти что-либо недалеко от Москвы, я отправился на север, за Вологду.

Те края были мне немного знакомы. В ранней молодости с будущей женой мы сплавлялись на резиновой лодке по извилистой каменистой речке Вожеге. В непогоду едва не потонув, пересекли громадное озеро Воже, а потом попали и вовсе в глухие, безлюдные места, толком не обозначенные на туристической схеме. По неведомой полноводной реке плыли несколько дней наугад мимо подтопленных лесистых берегов, где невозможно было поставить палатку, и ночевали в охотничьих зимовьях. В этих маленьких крепких избушках никогда не закрывались на замки двери и всегда имелся запас спичек, соли и чая. У нас кончилась еда, и мы обходились грибами, рыбой и самодельными лепешками из муки, пили горький чай, мерзли и мокли, пока наконец, не веря в собственное спасение, не добрались до населенных мест. Никто не верил и нам, что мы одни проплыли такое большое расстояние, старухи качали головами и говорили:

— Бесстрашники.

Будущая жена всхлипывала от жалости к самой себе и горьких мыслей, с кем ей придется связать судьбу. А я был беспечен и беспечален: долгие полунощные закаты, пронзительные и сочные северные цвета, открытые люди, одаривавшие нас хлебом и молоком, большие рубленые дома, заросшие ягодой поляны и мшины — все это запало мне в душу. Теперь я снова сюда вернулся, уже не как турист, а желая прочно обосноваться на этой земле, и если не навсегда переселиться, то, по крайней мере жить здесь подолгу.

Я был уверен в том, что в полупустых деревушках подыскать задешево избу будет несложно. Но когда стал снова на той же самой резиновой лодке сплавляться по Вожеге и заходить во встречавшиеся по пути селения, спрашивая, не продает ли кто избу, на меня повсюду смотрели настороженно и отвечали, что продажных домов нет. Несколько удивленный таким неблагозвучным сочетанием и тем, что и здесь изб нету, я садился в лодку и плыл дальше, гадая, где и в какой деревне дожидается меня мой дом.

Была середина июня, а здесь еще не отцвела и остро пахла черемуха. Я плыл белыми ночами допоздна, в понравившемся месте на берегу реки ставил палатку, рыбачил, подолгу сидел у костра, ворошил угли, пил чай, курил, слушал соловьев, потом спал до полудня и снова плыл. Неширокая, но бурливая в позднем весеннем половодье речка весело и скоро несла меня вместе с бревнами и ветками над каменистыми перекатами мимо сумрачных сырых лесов, маленьких зеленых островов, прибрежных покосов, полей, песчаных отмелей, обрывистых берегов, глубоких оврагов, заброшенных хуторов и полуразрушенных мостов и плотин. Деревень то не было вообще, то встречались очень густо — кустами. Они стояли у самой реки, так что избы отражались в прозрачной воде, либо на высоких берегах, откуда открывались темные лесные дали, и были каждая по-своему необыкновенно живописны. Но всюду, куда я ни приплывал, повторялась та же история: на меня подозрительно косились, кое-где спускали собак и хорошо что не били.

Мне было тогда двадцать шесть лет. Я окончил университет, пробовал себя в литературе и даже издал небольшую книжку рассказов. Но и жизнь моя, и будущее казались такими неопределенными и неясными. Мне нужен был дом в деревне как точка отсчета, чтобы создать самого себя и вырваться за те границы, которые ставило передо мною благополучное городское существование.

После целого дня сплава, когда по пути не попалось ни одного селения, кроме двух заброшенных хуторов в устье Чужги, правого притока Вожеги, река расширилась и потекла ровнее. Высокие деревья отражались в покойной темной воде, из которой местами торчали громадные серые валуны. Вскоре с правой стороны я увидел изгородь — верный признак приближающегося жилья. Она тянулась довольно долго, но вот показались и темные скаты деревенских крыш. Оставив лодку у плота, с которого полощут белье, по заливному лугу я стал подниматься на пологую горушку к незнакомой прибрежной деревне. В этот полуденный час она выглядела совершенно пустой. Только возле маленького магазина, такого же старого и темного, как обычная деревенская изба, сидел под навесом на низком крыльце скуластый старик с блеклыми голубыми глазами и жидкой бородкой.

Я поздоровался. Дед посмотрел на меня спокойно и отрешенно:

— Не работает сегодня ларек.

Накануне я простыл, меня одолевали усталость и озверевшие июньские комары. Я уже не думал ни о какой избе, а хотел вернуться домой и выкинуть вон бредовую идею сделаться сельским жителем.

Я тупо уселся рядом с дедом, закурил и угостил его сигаретой. Старик вздохнул, и даже не жалуясь, а угрюмо констатируя факт молвил:

— А нам уже месяц товаришши курево не возят.

— Берите всю пачку, у меня еще есть.

Мы посидели, покурили, и без всякой надежды я спросил его про дом.

— Есть одна изба на отставе, — сказал он, задумчиво глядя на меня холодными выцветшими глазами.

II

Дом стоял в поле. Он был сложен из растрескавшихся от времени толстых бревен, на высоком подклете, с крытым двором и пятью окнами, выходившими на коровий прогон. Со всех сторон его окружала ничем не закрытая линия горизонта, уходившая за дальние холмы и леса, и казалось, что дом как будто нарочно поставлен в самом центре идеальной окружности и все вокруг вращается относительно него.

Внизу текла река, а у порога начиналось и, сколько было видно глазу, тянулось июньское разнотравье и разноцветье. Крапива и репейник росли возле самых стен. Окна были забиты досками, на воротах в нижней части двора висела цепь с ржавым замком. Ветки рябины и черемухи упирались в высокие бревенчатые своды и лежали на покрытой тесом крыше. Покосившийся забор перед домом не падал только потому, что держался на кустах черной смородины и малины. Дом действительно, казалось, стоял и дожидался меня много лет. От страха, что он может мне не достаться, уйти, как уходит уже схватившая приманку или блесну большая и сильная рыбина, у меня заныло сердце.



Тут-то и жила хозяйка приглянувшейся мне избы Анастасия Анастасьевна. Когда нежданно-негаданно я появился у нее на пороге и обмолвился насчет дома, руки у нее опустились, будто я принес горестную весть.

«Неужели откажет?» — подумал я тоскливо, представляя мнительный деревенский характер, избегающий всяких перемен. Однако я ошибался. Крепкая пятидесятилетняя Тася Мазалева мало походила на хрестоматийный образ темной безграмотной старухи, которую обманывает заезжий столичный жулик и покупает за бесценок вековой деревянный дворец. В деревенском доме она не жила лет двадцать, с тех пор как переехала в «Сорок второй», не знала, кому его продать и что с ним делать. С годами изба разрушалась и падала в цене. Огорода не было, и земля вокруг использовалась для покоса. Я был первым покупателем, но, почувствовав, что дом мне понравился, сметливая женщина назвала какую-то сумасшедшую цену плюс я должен был заплатить госпошлину.

Торговаться я не стал. Как раз в ту пору в моей жизни случилось горе: умер отец. Все деньги, что он оставил мне в наследство, я был готов истратить на дом. На «пионерке» с хозяйкой и ее молчаливым, сдержанным сыном мы поехали километров за двадцать в сельсовет. Дрезина везла нас через лес, наступавшие на узкоколейку ветки деревьев и кустов хлестали по лицу. Кое-где рельсы были разобраны, и приходилось слезать и перетаскивать машину на руках. Мы проносились над речками и ручьями, и я жадно смотрел по сторонам, привыкая к новой местности.

В сельсовете, однако, выяснилось, что для покупки необходимо согласие председателя колхоза. Жуликоватый мужичок, спущенный из района в это отсталое хозяйство под названием колхоз «Вперед» и мало походивший на должностное лицо, сперва заупрямился:

— А на кой ляд ты мне тут нужен? Ты ж не станешь в колхозе работать. Ко мне сейчас беженцы с Узбекистана едут. Вот они и купят избу.

Я был в отчаянии, а Анастасия Анастасьевна с сыном — в досаде: где б еще они нашли такого щедрого покупателя? Однако красного председателя переубедили поддатые, но трезво мыслящие трактористы:

— Да не... Никто эту избу не купит. Она на отшибе стоит. Туда если кого и поселишь, зимой дорогу чистить трактором придется.

— Ну, смотрите, мужики, вам с ним жить, — обронил председатель, и не глядя на меня вышел.

В чистеньком здании сельсовета я вручил гражданке Мазалевой три тысячи рублей и, заплатив еще пятьсот госпошлины, получил бумагу, свидетельствующую о том, что отныне я являюсь владельцем дома в деревне Осиевской Бекетовского сельсовета Вожегодского района Вологодской области, после чего мы расстались. Сумма, конечно, была немалая. Но случилось это незадолго до гайдаровской реформы, и деньги все равно бы у меня пропали. Я только очень надеюсь, что добрая и разумная Анастасия Анастасьевна, к которой я не испытываю ничего, кроме благодарности, сумела вовремя и толково их использовать.

Тем не менее, когда в деревне меня спрашивали, сколько я заплатил за Тасину избу, расчетливые колхозники укоризненно качали головами, осуждая расторопную землячку, а ко мне с самого начала отнеслись как к человеку, которого всерьез принимать нельзя.

Я был для них чем-то экзотическим и не поддающимся объяснению, чего деревенская душа пугается и не любит. В эти края не забрался еще ни один москвич или ленинградец, и никакие беженцы из Узбекистана селиться на холодном севере тоже не желали. Дома покупали обычно те, кто тут родился, потом уехал и на старости лет вернулся. Они засаживали землю картошкой, капустой и луком, разводили в теплицах огурцы и помидоры, держали скотину, летом к ним приезжали внуки из Оленегорска, Северодвинска, Никеля и других красиво поименованных, но малоприспособленных для жизни промышленных северных городов. Что делал здесь я и для чего истратил столько денег, они не понимали. А скажи я им о своем народолюбии, только пожали бы плечами.

III

Однако огорчить меня не могло ничто — у меня был свой дом. Это был так называемый передок — просторная и светлая летняя изба-пятистенок, к которой когда-то примыкала маленькая зимовка. Полгода семья жила в передке, полгода в зимовке, где было теплее и не надо было тратить столько дров. Но зимовку Тася давно уже продала на вывоз, и от нее остался только заросший крапивой фундамент. Под одной крышей с летней избой стоял большой двор — хозяйственная половина дома. Нижняя часть двора отводилась для скотины, а наверху лежало сено и находился сенник — тесная комнатушка, запиравшаяся на амбарный замок, где хранились инструменты и где впоследствии я держал самые ценные вещи вроде электрической плитки, самовара и рыболовных снастей.

Таких домов, побольше, поменьше, одноэтажных и двухэтажных, покрытых шифером, рубероидом, дранкой или просто тесом, с террасками или без, в округе было много. Они все чем-то друг на друга походили и чем-то отличались, как походят и отличаются деревья одной породы. Но главная достопримечательность моей избы состояла в том, что ее не успели переделать внутри на городской манер, как почти все здешние «квартиры». В ней не было ни обоев, ни побеленных потолков, ни полированной мебели, ни покрытых линолеумом полов. В просторной чистой горнице стояли вдоль стен широкие лавки, посредине стол и русская печь. Гладко обтесанные еловые бревна излучали янтарно-розовый свет. Меж теплых бревен темнел мох. Окна, которые не мыли лет двадцать, сияли чистотой, как перед Пасхой. Сам дом был полон странных гулких звуков, так что его, как раковину, можно было слушать часами.

Но слушать его было жутковато. Первый раз я приехал сюда с другом, который рассчитывал прожить со мною недели две. Но уже на следующий день товарищ вспомнил о неотложных делах, засобирался и оставил меня одного, толком не объяснив причины.

Стояли белые ночи, я не мог уснуть, лежал и думал о том, что делаю здесь, зачем истратил столько денег и купил чужую избу, зачем привязал себя на долгие годы к одному месту, отдал рюкзак и легкую палатку за это становище, сменив милое моему сердцу кочевье и ночной костер на оседлость и русскую печь.

Изба в Падчеварах ставила точку в моих исканиях, как моя запоздалая женитьба. Отныне, куда бы я ни собрался поехать, отлучка была бы сродни супружеской измене. От этого было мне чуть грустно — точно, приобретя дом, я потерял и свободу, и независимую, никому не подвластную молодость. Но еще больше печалила тайная мысль, которую я гнал прочь, но она все равно прорывалась, ясная и единственно верная мысль, что как бы я ни рассуждал и чего бы ни выдумывал, как бы ни рассказывал всем с восторгом о громадном северном доме, хозяином которого я стал, — домом эта не мной, не моим отцом, не дедом и не прадедом срубленная изба все равно никогда не станет.

Я вспоминал снова Тасю — ее радость оттого, что она получит деньги, и печаль от расставания с отчим домом. Потом вставал и шел на двор, отворял верхние ворота и подолгу курил сигарету за сигаретой, отгоняя комаров и бездумно глядя в сизую даль.

Река, изгибаясь, уходила в ту сторону, где светилось на севере небо. На ее берегах стояло несколько деревень. На высоком правом — Наволок, напротив него — Сурковская, чуть дальше на большой дороге — Барановская и Назаровская. Дом находился на границе еще двух селений — Осиевской и Кубинской, а на другом берегу была деревня Куклинская и заброшенное сельцо Тимошкино. Весь этот куст из восьми деревень, так или иначе выходивших на реку в ее среднем течении, назывался странным и таинственным словом Падчевары. Ни происхождения, ни значения этого какого-то молдавского на слух речения никто не знал (как, впрочем, не знал никто, почему одна из соседних с Падчеварами деревень называлась Бухарой).

Был в Падчеварах свой колхоз, были ферма и молокозавод, телятник, ремонтные мастерские, пилорама — обыкновенное хозяйство, по показателям в районной газете «Борьба» болтающееся всегда в нижней части сводок. С моей горушки Падчевары были видны как на ладони, и дом с возвышавшимися рядом с ним деревьями — тремя высоченными осинами и березой, растущими словно из одного корня, — тоже можно было отовсюду разглядеть. Изба стояла одиноко после того, как в середине тридцатых годов в Осиевской случился пожар: на Пасху ребятишки баловались с огнем и выгорело треть деревни. С тех пор никто строиться заново на этом конце не стал. Огороды отдали под покос, а колодцы забили камнями, чтобы случайно не провалилась скотина. И вот теперь на чудом уцелевшем хуторке поселился никому не ведомый человек. Не родня, не знакомый, а Бог знает кто, и что было от этого человека ожидать, тоже никто не знал.

Ночью я как-то особенно чувствовал на себе настороженные взгляды округи. Это была, наверное, моя мнительность — в Падчеварах все спали, лишь иногда проезжал мотоцикл или трактор. В сыром воздухе звук распространялся сочный и пронзительный, и снова наступала тишина. Ближе к утру наплывал туман. Деревни, дороги, поля, перелески и река исчезали, и чудилось, что под ногами начинается озеро, из которого торчат верхушки деревьев и телеграфные столбы. В эти минуты мне становилось так тревожно, что я уже жалел о своем приобретении и казался самому себе самозванцем, временщиком, не по праву вторгшимся в чужую землю и занявшим чужое владение.

В избе я нашел Тасины тетради и фотографии, письма, выкройки и старый молитвослов, где поминался несчастный император Александр Николаевич. Все эти следы недавней живой жизни смущали меня. Позднее в деревне мне сказали, что Тасин муж Сергей после их переезда в «Сорок второй» повесился. Его везли через зимний лес и замерзшую речку на трелевочном тракторе мимо этого дома на кладбище. Никто не знал, что толкнуло его наложить на себя руки, но, когда я вспоминал номерной поселок, мне казалось, что один только казенный пейзаж его мог довести выросшего на воле человека до чего угодно.

Будь Сергей жив, не стала бы Тася продавать избу. Может быть, даже перебралась бы на старости со своей тесной лесной поляны жить сюда, на привычный ей с детства простор, и мне было не по себе от невольного прикосновения к чужой трагедии.

Все изгоняло меня отсюда. Изба была совершенно не приспособлена для жизни. Уезжая в «Сорок второй», хозяева вывезли весь кухонный скарб. Электричество к дому не подвели, а когда перестилали крышу над передком, разобрали вывод для печи, так что я не мог ее истопить и потому оказался в полной кулинарной блокаде. Мне не на чем было сварить картошку и вскипятить чай, и я ел тушенку с хлебом, запивая ее колодезной водой.

Первые дни я ничего не делал, а только ходил по избе. Спускался вниз и поднимался на чердак, где остались старые ткацкие станки, громадные деревянные мучные лари, оборудование для варки пива, колодки для изготовления обуви, сани, плуг, хомуты, деревянные вилы и грабли, прясла, коромысла, короба, корзины, лукошки и десятки других вещей, о которых я понятия не имел, как они называются и для чего служат. Я стоял среди этого богатства, как археолог на обломках обнаруженной древней цивилизации, и неловким движением боялся что-то нарушить. Рядом протекала незнакомая таинственная жизнь. Прогоняли стадо коров, и они заунывно дребезжали колокольчиками, косили сено женщины в цветастых платьях и надвинутых на лоб платках, тарахтели трактора. Где-то на краю играла вечерами гармошка и слышны были поющие голоса. Сбылось то, к чему я стремился, пускаясь в эту авантюру: я жил в деревне. Но как в ней жить — я не знал.

Подобно простодушному провинциалу, который, приехав в Москву, с энтузиазмом бросается ходить по театрам и музеям, я мечтал окунуться в крестьянскую жизнь. Но как испытывает и выталкивает всех недостойных надменная столица, так и деревня меня чуждалась. Скорее всего, мой безрассудный и наивный замысел прижиться здесь не удался бы, когда бы вскоре у меня не появился вожатый. Это был тот самый высокий негнущийся старик, который и сказал мне про избу. Он приходился Тасе двоюродным братом, и звали его Василием Федоровичем Малаховым.

IV

В здешних деревнях, как, наверное, и везде по крестьянской России, стариков осталось мало. Все больше доживают век старухи, чьих мужей повыбила то война, то пьянка, то тюрьма, то просто тяжкая жизнь и болезни. Но те немногие деды, что уцелели, поражают несуетностью и удивительной внутренней красотой.

Василию Федоровичу было под семьдесят, но был он еще крепок и зол на работу. Делать дед умел, кажется, все: плотничать, столярничать, шить, катать валенки, варить пиво, ходить за скотиной, охотиться, чинить любой инструмент — от сенокосилки до трактора. Дружба с ним была самым большим чудом во всей моей деревенской эпопее. Дедушку трогала моя беспомощность и одновременно с этим упрямое желание до всего докопаться.

Днем я ремонтировал дом, чинил загороду, косил сено, делал лестницу, лазил на крышу и сооружал вывод для печи, мастерил стол на кухне и полки. А вечером шел к Василию Федоровичу и отчитывался о проделанной за день работе. Дедова жена баба Надя наливала нам чаю и в качестве угощения ставила на стол вареный сахар, который сама готовила из песка. Напившись из блюдечек «жареной воды» вприкуску, мы выходили со стариком на терраску, покуривали и беседовали о жизни.

Диалоги наши напоминали разговор деда с внучком, изводящим взрослого человека бесконечными «почему?» и «а это что такое?». Старик часами рассказывал про доколхозное житье-бытье, которое помнил пацаном, про отличные дороги, соединявшие Падчевары с Кирилловом и Каргополем, а ныне заросшие и непроходимые, про мельницы, обозы, набитые рыбой и зайцами, про столыпинскую реформу и хутора, порушенные в коллективизацию, про удивительных людей, которые некогда населяли эту землю и казались мне мифическими.

— Избу твою один человек строил. Божат мой - Анастасий Анастасьевич.

Имена, надо сказать, здесь встречались удивительные: Флавион, Филофей, Галактион, Текуза, Руфина, Манефа, Адольф, Виссарион, Ян, Ареф, Африкан (до той поры я был уверен, что отчество Ивана Африкановича Белов сочинил, — ничего подобного, в Бекетове автобусника звали Борисом Африкановичем).

— А как можно одному такую махину построить? — усомнился я.

— Дак как? Заводил веревкой бревна наверх и рубил потихоньку. Однова раза свалился с двенадцатого венца, только изматюкался, и опять залез. Потом оказалось — два ребра сломал. Солдатом дедка звали. Все войны, от русско-японской до Отечественной, прошел. Жена у него рано померла — дак четыре года две девки-малолетки одни тут жили. А в колхоз так и не пошел. Два раза избу описывали за неуплату налогов.

— Куда ж тогда деваться?

— А куда хочешь, — отвечал дед зло. — Товаришшам до того дела не было.

Порой, к великому неудовольствию бабы Нади, мы с ним выпивали и сидели до самого утра. Захмелев, Василий Федорович становился разговорчивым. Однако водка его не оглупляла, а как-то молодила. Он вспоминал детство, сыпал стишками и прибаутками, частушками, загадками и быличками. Но из всего, что он рассказывал, моя память в точности сохранила только одну загадку.

— Батька меня знаешь как наставлял: утром выйдешь в поле — первый ни с кем не здоровайся.
— Почему?
— Вставать надо раньше всех, — усмехнулся дед. — Вот и не с кем здороваться будет.

Чем больше я узнавал этого человека, тем больше недоумения и горечи вызывала у меня его судьба. Он, без сомнения, принадлежал к той породе невероятно одаренных русских людей из простонародья, что и Михайло Ломоносов, но только с искореженной судьбой. Если бы в молодости, как многие из его сверстников, он уехал в город и стал учиться, то наверняка добился бы в жизни многого. Не зря говорил шукшинский чудик, киномеханик Василий Егорович Князев: «Да если хотите знать, почти все знаменитые люди вышли из деревни. Как в черной рамке, так, смотришь, — выходец из деревни».

Но до сорока лет дедушка Вася имел лишь начальное образование, полученное в первых четырех классах сельской школы. Когда я спросил его однажды, почему он не стал учиться дальше, обычно словоохотливый старик коротко бросил:
— Не захотел.
И больше не сказал ни слова.

Потом я понял, что дело тут было в глубокой личной обиде. Редко я встречал человека, который бы так искренне и страстно, а самое главное — не вставая в позу, заслуженно ненавидел коммунистов и советскую власть. Подобно Анастасию Анастасьевичу, всю свою жизнь, как его ни звали и ни принуждали, дед не вступал в колхоз, а зарабатывал тем, что ходил с артелью плотников по району. Потом, когда на речке Вожеге построили маленькую ГЭС, стал работать на ней механиком. Для этого надо было получить специальное образование, и, взрослый мужик, он уехал в Великий Устюг и уселся с пятнадцатилетними пацанами за парту.

В деревне моя дружба с Малаховым казалась странной. Дед был человеком довольно высокомерным и всех держал на отдалении. Я думаю, причина его заносчивости заключалась в том, что они были колхозниками, а он остался свободным и презирал их за рабство. Он никогда не высказывал этой мысли прямо и, возможно, даже не додумывал ее сам до конца — но, несомненно, чувствовал, что он на голову выше всех, включая колхозное начальство и уполномоченных, и заслуживает иной жизни и иного к себе отношения.

Его презрение к общественному строю доходило до такой степени, что, заядлый охотник, он даже перестал охотиться после того, как в области ввели охотничьи билеты и лицензии. Старик не мог смириться с тем, что на земле, где испокон веку охотились его предки и никому не давали в том отчета, он должен идти к кому-то на поклон за путевкой. Новая власть была для него властью оккупантов, и он не хотел уступать ей ни в чем. Хотя когда его звали в особо трудных случаях поработать на пилораме или посмотреть сломавшийся механизм, он шел и помогал, втайне весьма довольный, что обойтись без него не могут.
После этого дед начинал поносить колхозное начальство за бесхозяйственность:

— Тракторов да комбайнов в колхозе, почитай, полсотни. А хлеб все равно из района возят. Как отняли у мужиков лошадей, так и не стало ничего. Ни дорог, ни хлебов. А мельницы зачем порушили? Нерентабельны стали? Хрена-ка! Чтоб мужика привязать. Мужик с лошадью и мельницей плевать на всех хотел. Он сам проживет и сам решать будет, какая ему нужна власть. А теперь живем у товаришшей на их милости. Захочут — привезут хлеб, а не захочут — не привезут.

Сам он, когда весною сажал картошку и лук, никогда не шел на поклон к трактористу. Брал колхозную лошадь, запрягал ее и перепахивал всю загороду. Пока были силы, старики держали корову, теленочка или поросенка. В избе имелся стратегический запас спичек и соли, и мой единоличник был готов в любой момент оторваться от сельповского снабжения и пуститься в автономное плавание. Последние лет тридцать он никуда из деревни не выезжал, и никакая сила не заставила б его тронуться с места. Он врос в эту землю, где родился и где точно знал, что умрет. Однако при этом дедушка вовсе не был чужд достижений науки и техники, обожал всяческие механизмы и сено косил не косою, а чешской сенокосилкой, которая постоянно ломалась и которую он с завидным упорством чинил.

Он казался мне осколком той рухнувшей цивилизации, следы которой, начитавшись беловского «Лада», я надеялся здесь найти. В своем прекраснодушии я воображал, что в русской деревне я встречу христианский дух, но с грустью обнаружил обратное. Обитатели Падчевар к религии были равнодушны. Конечно же, они по-своему молились Богу и просили о заступничестве. Но это был скорее родительский страх за детей и внуков, хозяйский — за огороды и скотину, вера, перемешанная с суеверием, что бывает очень часто, когда человек лишен церковного окормления. Их нельзя было в этом обвинять. Все церкви и часовни в округе порушили в коллективизацию, и до последнего времени ближайший храм находился в Вологде, до которой был день пути. Праздники для большинства селян давно превратились просто в лишний повод выпить. Дед был, вероятно, единственным человеком на всю Осиевскую, кто читал Библию, на свой лад ее толковал и прочно держался старины. Со своей гордыней он вряд ли был большим христианином — в его характере скорее было что-то старозаветное. Подобно тому, как для староверов неизменяемость их обычаев есть знак приверженности дониконовской эпохе, для Василия Федоровича она была знаком непоколебимой верности доколхозным временам.

Он более жил в прошлом, чем в настоящем, и без устали рассказывал мне про былые деревенские торжества, которые помимо общих для всех крестьян Пасхи, Вознесения, Троицы, Петра и Павла, Ильи-пророка, Преображения, Успенья, Покрова, Николы и Рождества в каждом селе были своими и отмечались в день престольного храмового праздника. В Падчеварах таким был Михайлов день — двадцать первое ноября. На этот праздник — очень удобный по времени, оттого что приходился он много позднее окончания полевых работ, — всей деревней под присмотром опытных стариков варили густое и тягучее солодовое пиво. Тут же рядом крутились ребятишки, которым доставался вкусный солод и пряники, приходили гости из соседних деревень, и кумовья угощали пивом друг друга. До утра плясали по избам и бродили по улицам с гармонью парни и девки. И хотя в тридцатые годы церковь Михаила Архангела разрушили, гулять и пить пиво продолжали еще долго, пока на хрущевской богоборческой волне не запретила поминать таким образом престол местная власть. Колхозники довольно легко смирились с запретом, променяв Михайлов день на праздновавшуюся двумя неделями раньше годовщину социалистической революции, или, как тут говорили, Октябрьскую, и ни понять, ни простить землякам этого отступничества дед в душе не мог.

Правда, на Октябрьскую он тоже выпивал, поглядывая на всех холодными, колючими глазами, поносил последними словами Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина и, напившись, угрюмо декламировал:

Сидит Сталин на суку,
Ест говяжую ногу,
До чего же гадина —
Советская говядина, —

или про Хрущева:

Безо всякого конфуза
Прет и лезет кукуруза.

Ему вежливо кивали, соглашались, посмеивались — но слушать не хотели.

Он был невероятно одинок. Его единственный сын тоже нимало не походил на него. Кроме вина, Васю маленького в жизни не интересовало ничего. Вася жил в соседней деревне и иногда заходил к отцу, но они казались совершенно посторонними людьми. Только худые лица и глубоко посаженные глаза указывали на родство. Почему дед не смог передать ему хоть крохи своей богатой натуры, а сын хоть часть перенять, я не понимал. Но, видно, между ними что-то пролегло, и попыток сближения они не делали. Старик помогал сыну по хозяйству — вместе косили, копали картошку; когда у Малахова-младшего никак не могла отелиться корова, дед принимал роды, но дальше этой взаимопомощи их отношения не шли.

Старуха своего мужа тоже не понимала. Разговоры и рассуждения о земле, о свободе, о власти, о коллективизации были ей чужды и вызывали страх. Она была на первый взгляд обычной деревенской женщиной — немного завистливая, суетливая, любопытная. Позднее стороной я с удивлением узнал, что одно время баба Надя была алкоголичкой. Поделать с этим даже кремень Василий Федорович ничего не мог. Правда, злые языки утверждали, что он сам ее к вину приучил, ибо при его денежной шабашной работе водки у него бывало - хоть залейся.

Потом пить баба Надя бросила и к вину больше не притрагивалась. Перенесенное пристрастие к алкоголю выдавали ее назойливые, испытывающие глаза. В ней тоже чувствовалось недовольство прожитой жизнью, но недовольство иного рода — обида не за общую крестьянскую судьбу, как у него, а только на свою личную долю. Она всерьез подумывала о переезде в город и даже участвовала в областной лотерее, где разыгрывались городские квартиры. Она очень привязалась и ко мне, и к моей жене, жаловалась на соседей и пыталась посвятить в премудрости деревенской кухни, главное устремление которой состояло, на мой взгляд, в том, чтобы сделать дешево и невкусно. Впрочем, я был, наверное, слишком избалован для того, чтобы есть суп из одного только зеленого лука.
Михаил

*****************************************************************************
Деревенька

Вначале было Слово, срок прошел,
Бог создал пиво, женщину и Землю,
И Бог сказал, что это хорошо,
Конкретно он имел в виду деревню.
Нам Бог велел селиться в деревнях.
Заветы Господа я в жизнь претворяю,
У нас в селе, как в райских кущерях,
Тащусь, кайфую, прусь, обалдеваю.

Деревенька моя, три окошечка,
Приезжай ты ко мне, моя кошечка!

Морква, цибуля, бульба разных видов,
Укроп, петрушка... А какой здесь пастернак! -
Гордился б сам Борис бы Леонидыч.
Полны здесь женщины природного огня,
Без комплексов фрейдистких, право слово,
И на скаку, пусть может, не коня,
Но мужика уж точно остановят.

Деревенька моя - порты с заплаткою,
Приезжай ты ко мне, моя сладкая.

Здесь даже местные, смешные фраера,
Приличнее столичных декадентов.
Здесь люди проще - тюрю хавают с утра
И в морду вам не тычут интеллектом.
А то, что пьют здесь много мужики, -
Эт - чтоб душа не хрюкала, а пела.
По крайней мере, наши ямщики
В степи не мерзнут, принимая для сугрева.

Деревенька моя - хвостик с кисточкой,
Приезжай ты ко мне, феменисточка.

Навозный аромат здесь - символ чистоты,
Для знатока приятнее "Шанели".
Мы вырастаем из навоза, как цветы,
Как Лев Толстой из гоголевской "Шинели".
Для городских навоз - это говно,
У нас на килограмм навозной массы
Приходится жемчужное зерно,
Здесь в ожерельях все, как папуасы.

Деревенька моя - недофинансированная,
Приезжай ты ко мне, эмансипированная.

Что в городе за жизнь, - не жизнь, а плен,
Толпа, менты, машины, мусорные груды,
Вонь, рэкет, шлюхи, стрессы, МММ,
Начальник - гад, работа - швах, друзья - иуды.
Воды из крана - медный купорос,
Соседи - твари в пятом поколении.
Невроз, артроз, тромбоз, лейкоз, понос -
Болезни городского населенья.

Деревенька моя - затрапезная,
Приезжай ты ко мне, моя болезная.

Бросайте городской вонючий смог,
Мотайте к нам, карету вам, карету.
Здесь оскорбленному есть чувству уголок,
Здесь есть что выпить и чем закусить поэту.
Без Кашпировского природа исцелит,
Чернеет седина, пройдут рубцы на коже,
Растут потенция, живот и аппетит,
В размерах отрастает все что может.

Деревенька моя - хрен с петрушкою,
Приезжай, да не одна, а подружкою.

А случка города с деревней - это срам,
Чтоб нашу девственность матросы растоптали!
Деревня, братцы, это не халам-балам,
Деревня - квинтэссенция морали.
Здесь так живешь сермяжный и простой,
Надев армяк да из веревки пояс.
Идешь в лаптях (куды там твой Толстой),
Строчишь роман, как баба бросилась под поезд.

Деревенька моя пьет с получки,
Что ж не едешь ты ко мне, белоручка.

Степная кобылица мнет ковыль,
С похмелья - скифы все с раскосыми глазами.
Июль, кузнечики, полуденная пыль,
И старый поп храпит под образами.
В деревне очищаешься душой,
Деревня сублимирует пространство.
Опять же здесь с картошкой хорошо,
А ее люблю с топленым маслом.
********************************************
Бражка

«Эта старая история вечно новой остается»

I.
Село наше невеликое
Было пьяно, полудикое.
Мужики все напивалися,
В кровь при драках разбивалися.
Драки часто же случалися
И никем не сокращалися:
Власти сельские смеялися,
Иногда и сами дралися.
Тогда было житье грустное;
Пища постная, невкусная,
Вся семья почти раздетая,
Где есть пьяница отпетая.
Сам же – тело чуть прикрытое,
А жена всегда избитая.
Бабы Богу всё молилися,
Чтоб трактиры провалилися,
Чтоб сгорели монополии,
Не было вина чтоб более.

II.
Не по бабьему молению –
По царёву повелению,
Ко всех пьяниц изумлению,
Монополии закрылися.
Тогда пьяницы хватилися,
К монополиям толпилися,
Кулаками в двери стукали,
Удивлялись: «Ну не шутка ли?».
Скребли головы, всё ахали,
Толковали, чуть ли плакали…
С положеньем примиряяся
Домой с грустью возвращалися.
Протрезвелися, очнулися.
Все оделися, обулися,
Вместо постных – щи с свининою,
Чаёк с сахаром, с малиною.
Стала жизнь совсем блаженная.
Но недолго она длилася:
Тут напиток – брага пенная,
Чтоб сменить вино, явилася.

III.
Враг коварный рода грешного
Благой жизни позавидовал,
Он на пьяницу сердешного
Сети новые закидывал.
Бабам тем, кои молилися,
Проклиная водку скверную,
Стал шептать: «Вот, научилися
Теперь бражку варить пенную.
Посмекайте, не охота ли?..
Хлеб ведь дёшев, хмель имеется,
Теперь вы бы заработали,
Само собой разумеется».
Бабы – слабы к искушению:
Для совета собиралися,
И по вражьему внушению
Варить брагу принималися.

IV.
Муж сидит на лавке с чашкою,
Чай пьёт, баба с умилением,
Преподносит ковшик с бражкою,
Мужик смотрит с удивлением.
Вот отведал, глаза выкатил,
Посмотревши вопросительно,
Приложился, весь ковш выпятил,
Крякнул, молвил: «Удивительно!».
Опростал еще ковш с бражкою,
Пошел к куму с вестью радости:
Пьяный кум уж спит под лавкою,
Наглотавшись той же гадости.
И пошло опять по-старому:
Как и прежде – пропиваются,
Кто оделся, тот по-прежнему,
По привычке раздевается.
Ну, а бабы своею хитростью
Стали черта перевешивать:
Вместо хмеля в воду мутную
Табаку стали примешивать.
А Матрёна - так состряпала
Брагу просто с тараканами,
Мужики же только крякали,
Нарасхват пили стаканами.
Не напиток, - прямо пойлице,
А для бражниц-баб всё выручка:
«Вот тебе, бери, пропоица,
За двугривенный бутылочка».
************************************
Деревенская забава

Таня Попова

Там за рекой стоит село,
А за селом - гора.
И днем и ночью в гору ту,
Все едут трактора.

Гора крута, как Эверест.
Подняться нелегко.
Кто с полпути назад летит,
Кто едет далеко.

Но сельский мужичок упрям.
Если поставил цель.
"У, бля!", рванул рычаг руля.
"Но-пассаран, Фидель!"

И каждый хочет только сам
Вершину покорить.
Вперед! На трактор! По газам!
Чтоб интересней жить.

Сломалась техника - в ремонт.
Разбился сам - в травмпункт.
Но все равно идет народ.
Упертость ценят тут.

Вокруг болельщики стоят.
Сельчане: стар и млад.
И председатель, и парторг,
"Давай, давай!" - кричат.

Вот развлеченье для села.
Шумахер фигли нам.
Олимпиада - детский сад
По нашим тракторам.

И ты, согнав тоску и грусть,
Поверь в себя, дерзай!
Садись на трактор Беларусь
И к горке подъезжай.
************************************
Аватара пользователя
смотрящий
 
Сообщения: 873
Зарегистрирован: Пн янв 17, 2011 2:36 pm
Репутация: 14
Добавить очко репутацииУбрать очко репутации

Re: СЕЛЬСКАЯ ПАСТОРАЛЬ

Сообщение смотрящий » Сб окт 08, 2011 9:15 pm

Прелести крепостного права *

Вот селянка на лугу
Напилась и ну орать:
— Барин, барин, я в стогу...
Приходите угнетать!

*****************************************
Чуть свет – крадусь в твои хоромы...

Чуть свет – крадусь в твои хоромы
От предвкушений сам не свой.
Издалека ползет арома
Терапевтической змеей.
Нуждою устланы подходы,
И я проигрываю, как
Про запах глубины природы
Исполнил оду Пастернак*
Давно я вник с какого краю
Концы тенёт* занесены.
Судьбу не торопя, ласкаю
Изгибы бедер и спины.
С годами всё труднее стало,
Хотя в душе еще Play boy,
Но мне без разных причиндалов
Уже не справится с тобой.
Заказы шлю по интернету,
Голландцы в этом знают толк…
Надеюсь, ты вернешь монету?
Всё, умолкаю! Всё, умолк.
Рука скользит на грудь и к зоне,
Где прекращен крови отток.
«Согласна», - пишет на ладони
Ожившей крепостью сосок.
И покорив характер бойкий,
Стартую, помня об одном:

Механизированность дойки
Дается нам с большим трудом.

*…И всего живитель и виновник
Пахнет свежим воздухом навоз…
(Б. Пастернак)
……………………………………………
Каков я труженик, однако:
Засадил всё поле - сотку с гаком!
Окончил в срок работы полевые,
Не пахнет хлебом на корню.
А впереди погоды злые.
Плевать, я в помещении дою!
**************************************
*Новый председатель колхоза *
Культура так с него и прёт!
— Роптали мужики в курилке
Он даже семечки грызёт
При помощи ножа и вилки!
Аватара пользователя
смотрящий
 
Сообщения: 873
Зарегистрирован: Пн янв 17, 2011 2:36 pm
Репутация: 14
Добавить очко репутацииУбрать очко репутации

Re: СЕЛЬСКАЯ ПАСТОРАЛЬ

Сообщение смотрящий » Вс окт 23, 2011 8:48 pm

Свадьба в деревне

В деревне свадьба. Грязь и слякоть,
Фальшивит пьяный гармонист,
Невесты мать устала плакать,
Отец - и трезвый неказист.
Родня вся в сцепке друг за друга,-
Чтоб спьяну в лужу не упасть
Идут все в церковь, к Божьим слугам,
Несут подарки, - всё же власть!
И вдруг... Невесту - хвать за платье
Кобель транзитный. Вопли, визг!
Кричит бедняжка: Батя! Батя!
А тот на матери повис...
Жених? Он и мышей боится,
Такой - поможет хрена с два,
Немой восторг на пьяных лицах,-
Ух, завтра поползёт молва!
Из церкви дьяк бежит хромая,
Подарки поскорее взять...
А тёща баба не немая,
Не понутру ей этот зять!
На сене дочку "забрюхатил"!
И кобеля не отогнал!
И понеслось тут "мат на мате"!
Казалось похвалой -"нахал"!...
А дома стол уже объели,-
В тарелках - сплошь и рядом плешь...

Гуляла свадьба две недели!
Вот жизнь в деревне - пей да ешь!
………………………………………………
Вот это жизнь!!! Фингал под глазом...
В грязи жупан и кирзачи...
Вовсю невеста крутит тазом,
Закуску грея у печи...

В окно видать березок рощу
И к речке васильковый путь...
Устал уже я лапать тещу
За свиноматочную грудь...

И крикнув "горько" в эти лица,
Я вышел в сени покурить...
Такие свадьбы и в столице
Не встретишь, мать твою итить...
……………………………………
С района родственники едут
Телега их на двух осях.
По СМСу – ждать к обеду.
Скорей бы - баба на сносях.

Того и глядь уж схватки будут
На радость местных повитух.
И холодец ползёт по блюду…
С насеста доблестный петух

Вторые сутки не слезает,
С тревогой глядя на курей.
Под крики «горько» муж лобзает
Жену свою. Эх, свадьба! Пей!
**********************************
Реклама

Реклама, реклама, реклама…
Всех сводит всецело с ума!
Смотрите: наивная дама
Галоши берет для дерьма!

В селе ведь его по колена,
И часто – сплошные дожди…
Постой же, упрямая Лена,
Галоши те брать подожди!

Пусть негры в них бегают лучше,
Ведь в Африке сухо, поверь!
Возьми сапоги, как у Глаши.
Вот полуметровый! Примерь…

…Совета не слушалась Лена,
Купила китайский тот брак.
И ходит в дерьме по колена:
В сельпо не вернуть их никак!

А умные люди – в сапожках
Резиновых свыше колен…
Реклама, поверьте, подножка
Для лОхов и глупеньких Лен!
********************************
НОВАЯ ЗАЙКА

Нетути в деревне мужиков,
Кто от водки, кто от дури сгинул.
Кто не вынес тяжести рогов,
Кто в гульбе нашел себе малину.

Работящему цена у нас вдвойне
Только работящих - я, да Райка,
И щебечем, по уши в дерьме,
Самую любимую про "Зайку"

Как её Киркоров запоет,
Мы бросаем с Райкою подойник.
Так словами душу он проймет,
Словно нас баюкает любовник!

И коровы молоко дают
Больше даже, чем под Пугачеву,
Вот что значит безупречный труд!
(Про нее сказала просто к слову).

Мы про баб вообще не говорим
Они нам в деревне надоели.
Вот бы к нам Киркоров прикатил!
Мы бы ему такую Зайку спели!
………………………………………
Филя коль нагрянет с ветерком,
Как там обернётся всё, бог знает.
Может, баб обложит матюком,
Может, и под …опу напинает.
********************************************
Мой дед не самых лучших правил...

Мой дед не самых лучших правил,
Скорей напротив, - вор, алкаш,
В наследство имидж свой оставил
И бывший чьим-то патронташ.

В последний день ружьё то прОпил,
А опосля видал чертей...
В деревне жизнь, ну как в Европе,
Не то, что в городской черте.

Свобода слова - сплошь и рядом,
Никто не шикнет тут на мат,
Не охраняет страж порядок
И далеко военкомат.

Нет вони от бензозаправок,
Налогами не давит власть,
Не надо кипы разных справок,
Чтоб в табель грузчиком попасть.

Нет супермаркетов? И что же?
Зато не платим эНДээС,
И фельдшер наш-в хирурги гожий,
А ведь не знает слова "стресс".

Здесь бабы без особых "штучек",
На просьбу - "дай!" ответят - "на!",
Мне дед вдолбил: "Запомни, внучек,
Деревня - лучшая страна!"
………………………………………………………
Деды-то те, да их всё меньше,
Внучки зато шалят поболе,
А внучки - из крестьянок в гейши,
В постели "пашут", а не в поле.
……………………………………….
Его слова, скользнув по уху,
Хоть и настойчивым был дед.
-Не вся страна несёт разруху.
-Говно отскочит от штиблет.

Сказал и с печки, что есть духу
Рванул в район за первачом
Он не обидит даже муху
А девок любит горячо!
………………………………
Таких дедов бы нам поболе,
В них мудрость, в них и русский дух!-
"Гуляй внучёк, как ветер в поле,
Не забижай при ентом мух!"
Аватара пользователя
смотрящий
 
Сообщения: 873
Зарегистрирован: Пн янв 17, 2011 2:36 pm
Репутация: 14
Добавить очко репутацииУбрать очко репутации

Re: СЕЛЬСКАЯ ПАСТОРАЛЬ

Сообщение larisakozak » Сб мар 24, 2012 8:09 am

Изображение
Изображение

---
Нет полей раздольней наших.
Зайцев наших нет быстрей.
И на свете нет собаки
Русской псовой красивей.
Аватара пользователя
larisakozak
 
Сообщения: 9214
Зарегистрирован: Пн мар 28, 2011 3:54 pm
Откуда: Minsk= Republic Belarus
Репутация: 24
Добавить очко репутацииУбрать очко репутации

Re: СЕЛЬСКАЯ ПАСТОРАЛЬ

Сообщение larisakozak » Вс мар 25, 2012 7:16 am

Изображение
Изображение

---
Нет полей раздольней наших.
Зайцев наших нет быстрей.
И на свете нет собаки
Русской псовой красивей.
Аватара пользователя
larisakozak
 
Сообщения: 9214
Зарегистрирован: Пн мар 28, 2011 3:54 pm
Откуда: Minsk= Republic Belarus
Репутация: 24
Добавить очко репутацииУбрать очко репутации

Re: СЕЛЬСКАЯ ПАСТОРАЛЬ

Сообщение larisakozak » Ср апр 04, 2012 9:38 am

Изображение
Изображение

---
Нет полей раздольней наших.
Зайцев наших нет быстрей.
И на свете нет собаки
Русской псовой красивей.
Аватара пользователя
larisakozak
 
Сообщения: 9214
Зарегистрирован: Пн мар 28, 2011 3:54 pm
Откуда: Minsk= Republic Belarus
Репутация: 24
Добавить очко репутацииУбрать очко репутации

Re: СЕЛЬСКАЯ ПАСТОРАЛЬ

Сообщение larisakozak » Сб апр 28, 2012 1:50 pm

Изображение
Изображение

---
Нет полей раздольней наших.
Зайцев наших нет быстрей.
И на свете нет собаки
Русской псовой красивей.
Аватара пользователя
larisakozak
 
Сообщения: 9214
Зарегистрирован: Пн мар 28, 2011 3:54 pm
Откуда: Minsk= Republic Belarus
Репутация: 24
Добавить очко репутацииУбрать очко репутации

Re: СЕЛЬСКАЯ ПАСТОРАЛЬ

Сообщение larisakozak » Вс май 13, 2012 9:07 am

Изображение
Изображение

---
Нет полей раздольней наших.
Зайцев наших нет быстрей.
И на свете нет собаки
Русской псовой красивей.
Аватара пользователя
larisakozak
 
Сообщения: 9214
Зарегистрирован: Пн мар 28, 2011 3:54 pm
Откуда: Minsk= Republic Belarus
Репутация: 24
Добавить очко репутацииУбрать очко репутации

Re: СЕЛЬСКАЯ ПАСТОРАЛЬ

Сообщение смотрящий » Ср май 16, 2012 9:21 am

Море по колено

Зашедший в сад (подлесок, огород),
Брожу среди того подлеска (сада).
Растёт картофель (ландыш, бергамот),
Всё хорошо, но мне другое надо.
Стоит в плодах рябина (тополь, вяз)…
Ну что стоишь ты, тонкая, качаясь?..
Я ствол её тихонечко потряс,
Ответ узнать на свой вопрос пытаясь.
Свалилась груша на голову мне
(Арбуз, кокос, гранат, скворечник, дыня),
И шумно пролетела в вышине
Встревоженная курица (гусыня).
И я обрёл реальность и покой,
Ушибленной башкою понимая,
Что море тихо плещется волной,
Едва мне до колена доставая.
Ещё в том заколдованном саду
Я понял, что забрёл сюда напрасно,
Что выпить ничего здесь не найду,
Но если – по дороге…
Дальше – ясно.
………………………………………………………………
Я понял – ничего здесь не найду,
Просёк я, что забрёл сюда напрасно,
Почуяв тыквою – поэт имел ввиду,
Что груши околачивать опасно…
……………………………………………………………
Когда мне на голову пало то, что в скобках,
ждала Природа: будет сверх-Ньютон...
И я старался, но, видать, - неловко:
попёрло из меня... Жаль, не закон.
Аватара пользователя
смотрящий
 
Сообщения: 873
Зарегистрирован: Пн янв 17, 2011 2:36 pm
Репутация: 14
Добавить очко репутацииУбрать очко репутации

След.

Вернуться в ЮМОР

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 0